мое андрогинное имя скачет и скачет,

жмет внутричерепное давление,

в брод через все Амазонки и прерии,

обмелевшие, через Альпы – осевшие,

вот уже сто тысяч лет –

только нет – ни в одном из наскальных

моего дорого рисунка; я предана

своему же шальному забвению,

без ведома я ломлюсь в изначальную Кению

или в Зимбабве, или в другую любую

черную и неиссякаемую Африку,

именуемую кем-то; мне – шумистому зяблику –

безбожные континенты – квадратами

исцарапанные, раскроенные –

картами, ни к чему, это жалкие воины,

над телами которых, я зябликом

пусть совсем даже неперелетным,

самым верным, первичным пра-пра-дедам,

разбрасываюсь по окнам.

Тут, раскроенное перед тобой,

Сердце кричало. Обеззараженное

То с конца, то с начала,

Пока не выдохлось. И все-таки сердце.

Из возможных ста тысяч любых комбинаций

Так неймется прижаться, прилечь, приласкаться,

Только мне с беспокойно гуляющим сердцем

По артериям-жилам-глазам и смотри –

Вон – наверх – по деревьям – лови…

Ничего. Так привычно. Ничто не мешает

Запихаю его – эту мышцу – назад

Шаг-за-шаг-ом. В тыщу красных карат.

стоя, на четырех ногах, недовольно –

на уязвимом песке –

нет, на песчинке – на одной из пустыни –

я – не я – я – в бреду – о – тебе.

о тебе – о лице, о втором, когда ясно,

что на расстоянии пальца –

можно встретить другое лицо,

и еще, и еще, и еще, и еще – и так много,

так тысячу раз на песчинке –

среди огромного моря песка –

я встречаю – но пока что себя и себя.

и безоговорочный угол – все триста

шейсят и пустыня вокруг –

но, наверное, все библии врут:

среди этого непостижимого множества –

ни одного второго лица,

все третьи, все односекундные –

и почему-то отводят глаза.